...на потолке, где неровности вдруг сложились в очертание женского лица. Он моргнул, и видение исчезло. Усталость брала своё.
Расмус закрыл глаза, начиная проваливаться в тягучую, вязкую темноту. Но там, на грани сна и яви, он вновь это услышал. Тот приглушённый напев, только теперь он звучал гораздо ближе, не давая Элоранте утонуть в спасительном забвении.
Он перевернулся на бок, зарылся лицом в подушку, натянул одеяло на голову. Хотелось заткнуть уши, заорать, прогнать этот навязчивый звук, но он понимал, что это бесполезно — голос звучал внутри.
Спустя некоторое время он невольно начал вслушиваться, и раздражение стало мало по малу улетучиваться. Мелодия была необычайно красивой и трогающей, но вместе с тем печальной. Она текла по венам вместе с кровью, отвлекала от сна, но согревала, обещала покой и умиротворение. Расмус сопротивлялся её влиянию, не давая окончательно завладеть его мыслями.
Он вновь перевернулся на бок и попытался зажмурился изо всех сил.
И вдруг что-то изменилось.
Голос всё ещё звучал, но теперь совсем иначе. По-настоящему. Он словно доносился откуда-то с этажа.
Расмус медленно, с большим трудом разлепил веки. В тесной прихожей всё ещё горел свет. Он не точно помнил, действительно ли его выключил.
Взгляд проскользил от обувницы к пустой вешалке. А потом Элоранта услышал, как с той стороны вставили ключ, щёлкнула собачка, дверь открылась. Вошла женщина в полурасстёгнутой меховой шубе, слегка припорошенной снегом. Она устало скинула сапоги, тихо напевая себе под нос ту самую мелодию. Потом расстегнула шубу, оставшись в длинном вечернем платье.
— Мама! Мамочка! — Из глубины квартиры выбежала маленькая девочка в пижаме, с растрёпанными косичками. Она бросилась к женщине, обхватила её за талию, прижалась щекой к животу.
— Сильви, — женщина погладила дочь по голове, и голос её был нежным и тёплым, едва заметно хрипловатым — от усталости, не иначе. — Ты почему не спишь? Поздно уже.
— Я тебя ждала! — донеслось приглушённо из объятий.
Из гостиной послышался мужской голос, мягкий и усталый:
— Сильвия никак не хотела засыпать, пока ты не вернёшься. Я сам уже задремал.
— Мама, — девочка подняла голову, её ореховые глаза блестели, — спой её. Нашу песню. Пожалуйста!
— Иди в кровать, маленькая, — женщина улыбнулась, но в улыбке чувствовалась едва заметная тень грусти. — Я сейчас приду. Только переоденусь.
Девочка кивнула и послушно побежала в комнату, а женщина — Лидия, Расмус понял это с того мгновения, как открылась дверь — повернулась и зашла в ванную. Но Элоранта продолжал её видеть, как будто смотрел кино. Не мог оторвать взгляд. Она подошла к умывальнику, повернула краны. Скрипнули трубы, вода потекла тонкой струйкой — сначала мутная, ржавая, потом чистая.
Лидия намочила руки, потянулась к мылу и вдруг замерла. Её плечи напряглись.
Расмус тоже это услышал. Омерзительная какофония из множества голосов, слившихся воедино, донеслась из ниоткуда. В ней нельзя было различить слов, только отвратительную, противоестественную суть. Элоранта был готов поклясться, что уже слышал нечто подобное и совсем недавно, только никак не мог вспомнить, где.
Лидия отдёрнула руки, будто обожглась, и отшатнулась, прижавшись спиной к прохладной стене и глядя на умывальник с растущим ужасом. В зеркале, куда она бросила взгляд, отразилось её бледное, испуганное лицо. Вода всё текла.
— Никогда! — крикнула она. Её голос дрогнул, но прозвучал твёрдо. — Убирайся!
Её рука метнулась к шее, где у неё на тонкой цепочке висела маленькая перламутровая безделушка, похожая на ёлочное украшение — спираль из мутного голубого стекла, которая оказалась стеклянным флакончиком. Она сорвала его, откупорила крышку и плеснула в сторону зеркала. Вода из флакона, чистая, прозрачная, разлетелась мелкими брызгами. Шёпот на мгновение стих, но не исчез.
Тогда Лидия бросилась к крану, чтобы закрутить вентили и случайно задела стоявший на умывальнике стакан. Тот упал и разбился, разлетевшись мелкими осколками по кафельному полу. Выключив воду, женщина снова отпрянула и прижалась к стене, нервно переводя взгляд с умывальника, на кран ванны и обратно. Она была очень напугана, но казалось, сталкивалась с подобным не впервые.
— Милая? — раздался из-за двери встревоженный голос мужа. — Что случилось?
Лидия закрыла лицо руками, потом медленно опустилась на пол, не отлипая от стены.
— Всё... всё в порядке, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто уронила стакан. Сейчас уберу.
Она поднялась, вытерла накатившие слёзы, высушила руки об одно из полотенец на батарее, а затем вышла из ванной, и свет погас. Расмус всё ещё лежал в своей кровати, в своей же комнате, в ночной тьме. Женщина тихонько на цыпочках прошла до него и присела на краешек кровати. Он видел только её смутный силуэт в темноте, но она казалась настоящей. И она начала петь.
Её голос, чистый, как родниковая вода, струился в темноте, наполняя комнату чем-то древним, печальным и светлым одновременно.
«Засыпай, моя звёздочка, слышишь —
В шуме речки за нашим окном,
В шелесте листьев ночном
Колыбельная льётся ручьём...»
Расмус чувствовал, как веки тяжелеют, как уходит напряжение, как исчезает боль. Ему казалось, что он снова стал маленьким, что мать склонилась над его детской кроваткой.
«Там, где лес стоит стеной,
Где вода хранит былые дни,
Озеро под луной
Стережёт твои сны...»
Силуэт склонился ниже, поправил одеяло, укутав его плечи. Расмус почувствовал тепло, идущее от её рук. Шевелиться не хотелось, да и как будто не осталось сил.
«Спи. Вода течёт, печаль уйдёт —
Как туман над городом растает.
Пусть тебя мой голос ведёт,
Моя вечная улыбка печали...»
И когда сознание наконец-то начало погружаться в тёплую, ласковую тьму, последним, что он увидел краем глаза, было то, как женщина поднялась, нежно, едва ощутимо, провела рукой по его волосам, а затем, мягко ступая босыми ногами, дошла до прихожей, не издав ни шороха, и растворилась в тёплом свете, который медленно угас вслед за ней.
В комнате пахло влажной травой и лесом. Расмус окончательно провалился в сон без сновидений, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.