Как Соловей ей подарил кувшинки огромные, так Индику будто мешком по голове огрели, с мукой или, хоть, с тем же зерном краденным. Сердце на миг замерло, а потом вдвое быстрей застучало, в глазах потемнело, а кровь к лицу прилила. Она цветы к груди прижала, как самое большое сокровище. Умом то девица понимала, что цветы не ей, а как отдарок за мастерство ее целительское и силу волшебную, Богом даденную. Но душа и тело этого не принимали, им большего хотелось. Среди дреговчей ее уважали, но... тоже как целительницу, а так несмотря на все знакомства и узы. оставалась она чужачкой. А если и лезли знакомится парни, так такие, что она на них сама смотреть не хотела. А тут получила кувшинки и так страстно и страшно любви захотелось, что, даже, слова у Индики закончились. Много их всегда было: и веселые и колючие, и мудрые и добрые и злые, на любой вкус. Целое лукошко слово всегда было с Индикой, и вмиг все кончились, будто у того лукошка дно отвалилось и все слова на землю и траву высыпались. Так до вечера она и ходила молчаливая. задумчивая и угрюмая. Только перед сном спустилась проведать свою северную холопку, да проверить, что ее там кормят и не обижают.
Утром, будто по пословице, стало ей легче. Но на вече пришла все еще молчаливой. Сучку свою взяла, чтобы было чем перевязывать раненых. Индика надеялась, что обойдется без крови, но решила подготовится к худшему. Ходила с новыми товарищами, переходя от одного к другому, да по сторонам смотрела.