Я несколько раз пыталась начать эту запись. Сначала мне казалось, что стоит только взять перо, и всё само найдёт дорогу на бумагу: Остия, мост, гниль, огонь, боль, тот мальчишка, Ривен, Валериан, отец, все вопросы, которые за эти дни успели утомить меня от постоянного возвращения к ним. Но всякий раз, когда я садилась писать, слова застревали где-то в голове. Странно чувствовать себя беспомощной перед… чистым листом бумаги. Но чем дольше я молчу, тем хуже становится. Мысли не исчезают от того, что я не могу придать им форму. Они просто остаются внутри и начинают портиться, как вода в закрытом сосуде. Поэтому я пишу. Просто потому, что иначе они всё равно будут говорить со мной – ночью, утром, между глотками лекарств, в те минуты, когда служанка поправляет занавеси, а я делаю вид, что устала от света, хотя на самом деле устала от самой себя.
Мне сообщили, что Остия пала. Даже на бумаге эта фраза выглядит неправильно, будто речь просто о фигуре на доске. Я стараюсь не винить себя. Я повторяю себе, что сделала всё возможное. И ведь это правда: даже Валериан не смог отстоять столицу. Даже он. Но если это правда, почему она не утешает? Если я сделала всё возможное, почему вина всё равно сидит во мне так прочно, будто имеет на это законное право? Я возвращаюсь к одному и тому же вопросу и каждый раз нахожу его в другом виде. Изменило бы что-нибудь, будь я способна в тот день лучше контролировать свои силы? Будь я сильнее? Будь я лучше? Я бы хотела ответить: нет. Мне очень нужен этот ответ. Нет, Лиэль, ты ничего не могла изменить. Нет, от тебя не зависело ничего значимого. Нет, вина – это только болезнь после ужаса, временная лихорадка души, которую переживают все выжившие. Но я не могу написать это честно. Даже сквозь закрытые двери до меня доползают слухи, что мой серебряный огонь считают спасением. Что-то я смогла изменить. Возможно, именно поэтому вопрос возвращается снова и снова: могла ли я сделать больше? Этот вопрос бесполезен. Я знаю. Он похож на попытку собрать пепел в прежнюю форму дерева. Но это знание никак не помогает…
Почти каждую ночь мне снятся кошмары. Иногда я снова вижу лицо того юноши. Не знаю, как правильно о нём думать. Он был и врагом, и чудовищем, но также и жертвой – всем этим сразу и чем-то ещё, от чего становится особенно мерзко. Я снова чувствую его боль и ненависть, такую густую, что она уже не похожа на чувство. Скорее на среду, в которой он жил столько времени, что разучился замечать что-то кроме неё. Я не испытываю к нему жалости. Я не горжусь этим. Просто то, что он принёс с собой, вызывает у меня только злость и отвращение: смерти, страдания, то, как легко чужая боль в его руках стала оправданием для новой. Сколько людей умерло из-за его ненависти? Сколько ещё могли умереть, если бы мы не остановили его там? Зачем? Я боюсь, что знаю ответ, но смелость меня оставила. Мне проще возвращаться к мыслям о природе гнили. Мне проще думать о том, кто такой Каирн и сколько таких сломанных, отравленных и обозлённых людей ещё придётся остановить.
Иногда мне снится смерть лорда Ривена. Тогда я просыпаюсь от страха так резко, что первое мгновение не понимаю, где нахожусь. Аргентская комната кажется чужой, потолок слишком высоким, а простыни слишком чистыми. В такие минуты мне почти хочется услышать тревожный колокол, потому что тишина после кошмара выглядит ложью. Лекари могли бы облегчить мои сны. Я знаю это. Они уже давали мне успокаивающий настой, и какое-то время ночи становились мягче, расплывчатее. Достаточно было бы попросить. Или хотя бы не отказываться, когда мне предлагают чашу перед сном. Но я не хочу. Сначала я думала, что не хочу признаваться в слабости. Это было бы привычное объяснение, достаточно благородное для моей гордости. Теперь я не уверена, что причина только в этом. Быть может, я не хочу, чтобы кошмары прекращались. Это стыдно даже писать, но кажется правдой. Как будто сон – это наказание, которое я обязана принять, раз мне позволили проснуться. Я не знаю, что именно пытаюсь искупить. Я думала, со временем станет легче. Пока не стало. Возможно, прошло ещё слишком мало времени. Возможно, я просто слишком нетерпелива даже в горе. А возможно, есть вещи, которые не становятся легче, а только глубже врастают в человека.
Я часто думаю о том мгновении, когда отпустила контроль. Даже сейчас мне трудно поверить, что это было на самом деле. Что это сделала я. Что я вышла за барьер. Что шагнула туда, где всё во мне должно было кричать об обратном. Если бы кто-нибудь спросил меня сейчас, смогла бы я повторить это, я бы ответила, что нет. Не вслух, но самой себе. Не огненный шторм. Не само заклинание. Я не уверена, что смогла бы повторить тот первый шаг. Попытку дать отпор. Мне кажется, всю свою смелость я потратила тогда, на мосту. Не оставила ничего про запас – просто сожгла её вместе с силой. Но сила восстановилась. Медленно, неприятно, через слабость в пальцах, тяжесть в висках, эту пустоту, в которой сначала не было даже привычного внутреннего отклика на магию. Я не знала, что такое возможно – потратить себя до последней капли и остаться после этого живой. Мне казалось, что магия во мне не просто иссякла, а умерла. Что я сама виновата, потому что открыла слишком много и жадно. Но... как же это было приятно. И это, пожалуй, самая страшная часть. Это было завораживающе. Почти прекрасно. Огонь поднимался не как послушный инструмент, а как нечто живое, огромное, наконец-то выпущенное из тесной клетки правил и предосторожностей. Я чувствовала себя такой сильной, что даже страх не исчез, а будто стал частью пламени. Мне казалось, я могу победить. Не просто выстоять. Победить. Показать всем, кто сомневался, кто снисходительно говорил о моём контроле, кто считал меня недостаточной, – показать им, чего я стою на самом деле. Там, среди гнили и тьмы, мне на несколько мгновений стало важно не только спасти город, но и доказать себя. Я ненавижу эту правду. Может быть, именно поэтому воспоминание так пугает. Потому что где-то в самом центре ужаса было наслаждение. Восторг от собственной силы. От того, что границы исчезли. Мне казалось, я могу раствориться в собственном огне и не вернуться. И, что хуже, какая-то часть меня не была уверена, что это самый страшный исход. А потом всё закончилось. Остался не триумф, а пустота. Не победа, а падение. Что толку в силе, если её величайший миг оказался всего лишь красивым всплеском перед поражением?
Пока я лежала без сознания, прошёл мой день рождения. Мне сообщили об этом почти между делом. Очень деликатно, конечно. В Аргенте даже дурные новости умеют подавать на тонком блюде. Кажется, кто-то сказал, что я «проспала дату», и сразу осёкся, будто понял, насколько нелепо это звучит. Проспала. Как будто я задержалась утром под одеялом, пропустила завтрак, не успела к примерке платья. Я понимаю, что думать о бале в такие времена неправильно. Даже неприлично. Но мой день рождения всё равно прошёл без меня. Без праздника, без поздравлений, без букета, без послания. И где-то внутри меня остаётся девочка, которой хотелось, чтобы в её день рождения кто-нибудь вспомнил о ней. Чтобы когда она открыла глаза, то увидела кого-то из родных возле своей постели.
Что будет дальше с Империей? Раньше этот вопрос казался мне слишком большим для личного страха. Для этого есть другие. Я думала, что отец и Валериан быстро со всем разберутся. Что сдача Остии – это ужасный удар, но всё же удар, после которого Империя сожмёт зубы, поднимет щит, перестроит ряды и ответит так, как умеет отвечать только она. Теперь мне кажется, что это только начало. И от этой мысли холодно даже под одеялом. Я не знаю, что будет дальше. Хуже того – мне кажется, никто не знает. Все делают вид, что знают, потому что иначе начнётся паника, а паника заразнее любой гнили. Наверное, так и нужно. Поступать, как лорд Годрик. Ведь порядок держится не на уверенности, а на том, что кто-то умеет выглядеть уверенным достаточно долго, чтобы остальные не разбежались. Я надеюсь, что ошибаюсь. Надеюсь, у отца есть план. У Адриана всегда есть план.
Я не могу представить нашу встречу. Я пыталась. Много раз. В одном воображении он входит в комнату, и я сразу понимаю по его лицу, что должна молчать, пока он не заговорит первым. В другом он спрашивает о моём самочувствии, и от этой невозможной мягкости мне становится страшнее, чем от любого выговора. В третьем он вообще не спрашивает ничего личного – только обстоятельства, последовательность, решения, мои ошибки. Это было бы почти легче. На вопросы о ходе событий можно отвечать, на отцовское разочарование – нет.
Что я скажу ему в своё оправдание?
Что не смогла защитить столицу?
Что так и не овладела своими способностями на уровне, достойном поступления в Университет?
Что мой величайший успех оказался неконтролируемым выбросом, а не мастерством?
Что я была сильной ровно настолько, чтобы выжить и помнить, но недостаточно сильной, чтобы победить?
Я не знаю, какой ответ он сочтёт худшим.
И боюсь, что худшим будет не ответ, а сама необходимость оправдываться.