Ты ухватился за обитую железом створку, и она подалась с лёгкостью, какой не бывает у дверей, что долго стояли запертыми: ни скрипа, ни сопротивления — только мягкий, маслянистый зелёный свет, что рванул тебе навстречу изнутри, как дыхание открытой печи.
Здесь пахло не ладаном и не тлением — а гашёной известью, холодным камнем и сырым железом, и сквозь всё это тонко, навязчиво пробивался тот самый сладковато-гнилой запах, что вился над городом, только во сто крат гуще.
Пол когда-то был каменным, гладким — теперь же плиты вздыбились и лопнули, будто снизу много раз били в них изнутри гигантским кулаком. В трещинах, расходящихся от алтаря паутиной, медленно, как по венам, тёк зеленоватый свет, пульсируя в такт — ты с ужасом и восторгом понял — в такт биению двух сердец, твоего и Томина.
Стены высоко уходили во мрак, но ты видел их, будто при полной луне: колонны оплетала чёрная корка, похожая на застывшую смолу, а с потолка свисали длинные, седые нити-сталактиты — не паутина и не иней, а что-то между, хрустящее под ногами, как битое стекло. Скамьи были размётаны и переломаны, словно здесь бушевало нечто крупнее человека.
В глубине возвышался алтарь — вернее, то, что от него осталось: груда камня, обвитая теми же смоляными жилами. А над ней, в узком окне без стекла, стоял знак, выложенный из костей и медных прутьев: три перекрещенных круга, а в их центре — глаз, не нарисованный, а выдавленный в металле, и зрачок его пульсировал тем же зелёным светом.
И у подножия алтаря — ты увидел её не сразу — сидела старуха.
Сгорбленная, в сером плаще, таком же, как пепел, что засыпал весь пол. Её спина была обращена к тебе, и она не двигалась. Только тонкие, узловатые пальцы размеренно перебирали что-то в ладонях — ты разглядел: маленькие костяные палочки, жёлтые, как старая слоновая кость, с выжженными на них знаками.
Она не обернулась.
— Двоих я слышу, — произнесла она голосом, похожим на шорох осыпающегося пепла. — Двое сердец, один желудок, одна жадность. А за дверью — четверо, и все ждут. Это ты, стало быть, тот, кого ворон проводил мимо моего сна.
Она переложила одну палочку, и зелёный свет в трещинах на миг вспыхнул ярче.
— Спрашивай, Исковерканный. Но не трать моё время на ложь: я чую её так же, как ты чуешь гарь. Ключ Трёх Лун ты уже назвал в трактире. Значит, тебе ведомо, за чем ты сюда пришёл.
Ворон — тот самый, что был в таверне, — бесшумно слетел откуда-то сверху и опустился старухе на плечо. Оба, не мигая, смотрели на тебя.