Расмус сидел за столом и угрюмо подпирал ладонью подбородок. Волосы, которые не успели высохнуть перед сном, торчали в разные стороны. Перед ним стояли гранёный стакан с кипячёной водой, в которой мутно растворялся кубик сахара, и стопка пропечённых гренок. Парень смотрел куда-то мимо них. В исцарапанный ламинат столешницы, под которым проглядывала разбухшая прессованная щепка. Холодильный шкаф «Розенлев» сегодня тарахтел особенно бесяче. Масляные пятна на эмалированной под золото ручке морозильника выглядели особенно уродско. Серый от грязи гарнитур над раковиной висел особенно криво. В зеркале в ванной отражалось особенно много сырой плитки и особенно мало Расмуса. Ещё он поцарапал ногтем десну, пока растирал зубной порошок по боковому резцу. Тот, кажется, слегка шатался после вчерашнего, зато плечо и спина расцвели розовыми полосами. Мясо наросло на белую кожу не хуже опухоли. Изогнувшись, Расмус долго рассматривал тощие лопатки и пунктир-позвоночник, пока не убедился, что не спит и раны зажили. Перед завтраком он опять напялил вчерашнюю куртку и спустился в прачечную за одеждой. Почти вся она почти успела высохнуть. Двойное «почти» сегодня получилось особенно сырым. Расмус как будто сидел в луже и бёдрами чувствовал особенно неприятный холод на стуле.
Как хорошо, что он никогда не выходил из депрессии. Не пришлось заходить обратно.
— Интересно как у шлюхи в жопе, — заключил он вслух и с непривычной грустью вздохнул. — Вечная, сука, улыбка печали.
В голове крутились то Анники и её картинки, то Смотритель, то вчерашний не-сон. «Это паралич? Я видел демона?» Расмус вспоминал, как лежал, не в состоянии ни укрыться, ни пошевелиться, пока привидение не накрыло его одеялом. Его злило то, что ему грустно. А грустно было оттого, что Расмус хорошо понимал беспомощность этой бедняжковой провинциальной певицы. И всей душой мечтал снова испытать ощущение уюта и заботы, которое чувствовал, пока в сон не пробились голоса издалека. Будь они в контексте повседневности, Расмус посоветовал бы Лидии найти своего абьюзера и поколотить. Здесь, конечно, у человеческих решений имелись пределы. Не поколотишь голос в голове или тень в зеркале. Он поднял стакан на уровень глаз. Сквозь сладкую воду балансировали силуэты его длинных белых пальцев. Он собирал в голове мозаику из снов и вчерашних рассказов.
— Вода из Хаутаярви. Озеро «хорошее», хоть и с дырой на тот свет. Пока ты не трогаешь озеро, озеро не трогает тебя. Вода в водопроводе. В ней «плохое». Певица Аалто. Её колыбельная. Малый тираж, знали близкие и поклонники, — сахар медленно оседал на дно. — Мы согласны с тобой, Смотритель, что дело в воде и чёртовой песне. Почему эта песня? Как? Кого боялась певица Аалто? И песней не открутишь вентиль.
Сдавшись, Расмус щедро опрокинул стакан и захрустел гренками. Он надеялся, что несколько раундов кипячения справятся с потусторонней мелодией. Жаль, что мозг не прокипятишь. Пора было собираться. Он по очереди натянул отобранные вчера элементы гардероба: вельветовые штаны с подворотами, майку, домотканый кремовый свитер с оленями, коричневую куртку из замши, потом завязал шнурки на берцах и закрутил на шее шарф. После вчерашних путешествий в горле першило. Застёгивая ремешок часов на запястье, он узнал, что проспал почти девять часов. Как ни странно, он почти выспался. Снова двойное «почти».
На улице дождь и позднее утро соревновались за цвет неба. Расмус завёл мотор и дал автомобилю прогреться, а сам, тем временем, нашёл в бардачке давешний атлас финских автодорог и принялся выискивать страницы с Мёккилахти. На торпеде под лобовым стеклом гордо лежал карандашный рисунок девочки Анники.