Отдых в «Гарцующем Пони» был приятным, но, как все приятное, закончился быстро. Иоминзиль, в итоге отнесшаяся к тому, что северные удобства в принципе не дотягивают до умбарских, с философским спокойствием, рассталась с теплыми бочками, в которых так уютно нежиться. пока читаешь книгу или заполняешь мелким убористым почерком дорожный дневник, не без доли сожаления, в чем, конечно же, никому не призналась бы. По крайней мере, в седло она садилась с абсолютно бесстрастным выражением лица, словно все прошедшее не оставило в ее душе хоть и не самого значительного, но следа.
Прощание с Пригорьем вновь было под музыку, и на сей раз струны пели по-восточному горько, рассказывая историю о девушке, провожающей любимого в долгий поход. Когда песня растаяла отзвуком далекого горного эха, которое и донесло до девы слова любви погибшего в бою ее жениха, южанка еще какое-то время сидела, сгорбившись над сетором, словно сама переживала эти чувства, а потом, выпрямившись, улыбнулась и помахала всем рукой: «Не в последний раз видимся!».
В походе она вела себя по-прежнему – стиснув зубы, занималась непривычным трудом, иногда тихо ругаясь про себя, помогала остальным, когда могла, стараясь при этом не демонстрировать настойчиво-крепкого желания заслужить похвалу и толику признания своих заслуг. В конце-концов, для кого-то эти дела, может, и являются нормой, но она-то не такая, и, снизойдя до них, достойна слушать восхваления и благодарности!
Но панегирик ожидаемо никто не пел, и перед добротой умбарской девы не приклонялся. Это злило южанку, но не настолько, чтобы не мочь держать себя в руках. И не настолько, чтобы не замечать постороннюю помощь – от того же вредного эльфа. например, посмевшего усомниться в полезности ее знаний. На благодарности Иоминзиль не скупилась, хорошо понимая, что доброе слово, особенно когда оно ничего не стоит, всегда полезно: правда, иногда эти благодарности озвучивались с большой задержкой, потому что многие из действий воспринимались девой, как должное, и не сразу подвергались критической переоценке.
Были конечно, и моменты, когда южанка собой особенно гордилась – например, когда полу-нашла, полу-вспомнила об объездной дороге. В такие моменты лицо Иоминзиль совершенно каменело, стирая все эмоции, и только живо поблескивающие глаза выдавали, что дева усиленно смотрит по сторонам, чтобы приметить если не явный, то скрытый восторг от ее действий.
А так как чувства все же распирали и требовали выхода, южанка в свойственной ей манере обращалась к легендам прошлого, преподнося их как практически очевидную истину. Так, про изгиб на Северном Тракте он поведала, что в те годы, когда ее строили, арнорский король вдрызг разругался с одним из своих могущественных вассалов и, чтобы отомстить непокорному поданному, нарочно приказал проложить новый торговый тракт, чтобы тот делал петлю мимо границ земель недруга. Строительство вышло в разы дороже и дольше, зато королевский соперник лишился всяких торговых пошлин, был близок к разорению, и в итоге погиб в попытке толи заработать, грабя торговые караваны, минующие его крепость, толи в неудачном заговоре против монарха.
Крепость мятежника придали огню, но что-то не срослось, и с давних пор те руины стали считаться дурным местом. Такая слава привела к тому, что большинство путешественников предпочло ездить по-прежнему в объезд по тракту, не пытаясь срезать дорогу, и только немногие храбрецы, идущие налегке, выбирали путь по землям погибшего рода. Впрочем, обходная тропа эта сами остатки крепости не пересекала, и потому опасность встретиться с чуждым всему живому злом была незначительна. А уж ныне, когда королевство пало, призраки из старых баек явно были куда безопаснее, чем те напасти, которые могут подстерегать путников на Северном Тракте.
Обходной путь, впрочем, вовсе не означал, что дорога пройдет без напастей. Иоминзиль хорошо понимала, что чем ближе к Форносту, тем больше шанс нарваться на врагов. Так и случилось – и, как на зло, ночью. К счастью, дозорные не сплоховали, и девушка успела не только натянуть на лук тетиву и облачиться в доспехи, но и несколько подпроснуться. Сунувшиеся в освещенный круг неприятели атаковали без изысков – пока одни засыпали отряд стрелами, другие ринулись вперед, оглашая ночную тишь жуткими воплями.
Насмешливо продемонстрировав атакующим указательный палец с кольцом лучника – давняя харадская и умбарская традиция, означающая, что человек может стрелять и сейчас это продемонстрирует – дева прицелилась и хлестко спустила тетиву. В неровном свете факелов она немного не рассчитала рост гоблина: стрела, вместо того, чтобы воткнуться в шею, попала в брюхо противника. Зато выстрел был не на излете, и оперенная смерть засела глубоко в утробе, наверняка порвав кишечник. В любом случае, гоблин выпустил свое оружие и свалился на колени, зажимая рану.
«Не жилец», - хладнокровно оценила ситуацию южанка, - «Будь здесь хороший лекарь, может и выкарабкался, но такого шанса у него нет. А, значит, подохнет – небыстро, зато очень громко и характерно. Жалко только, что на его дружков крики умирающего вряд ли произведут впечатление».
К вящему недоумению Иоминзиль, заприметившие ее орки решили избрать ее своей любимой целью. Такое настойчивое внимание вынудило лучницу, громко ойкнув, сместиться за спину рукопашников, и уже оттуда постараться достать еще одного гоблина, приплясывающего в попытке выцелить противника.
- Да укрепят волны мою руку, да направит ветер мою стрелу, - короткое воззвание, на выдохе после которой снова щелкнула тетива, не подразумевало призыв к Валар, по понятным причинам, но все же затрагивало те силы, которые они олицетворяли.