Форумные ролевые игры

  Твоё решение было правильным... было бы правильным, если бы рядом с тобой скакали опытные бойцы. Но с тобой были в основном новички, которые еще недавно спрашивали у тебя, опасной ли будет "разведка". Они не струсили, нет! Они поскакали за тобой. Но ни справа, ни слева не было опытного сержанта, который мог бы "прижать" их друг к другу, чтобы вы атаковали компактной группой. Да и нервы сказались – кто-то отстал, кто-то вылетел вперед.
  Рыжий капрал янки заметил вас, показал в вашу сторону саблей и пришпорил лошадь, его люди бросились за ним. И вас бы, конечно, смяли, ведь их было вдвое больше...
  Но видимо у него под командой тоже оказались "птенцы", которые точно так же развалили строй. И вместо того, чтобы одна плотно сбитая шеренга опрокинула другую, у вас вышла мешанина, путаница и сумасшедшие скачки не пойми куда, где каждый был сам за себя и творил лютую дичь, кроме вас двоих с этим рыжим капралом. Вы поскакали друг на друга, уже не обращая внимание на творящийся вокруг бедлам, сшиблись, чуть не сломав сабли, разъехались, обернулись, снова съехались и начали осыпать друг друга ударами. Ваши клинки стучали и вибрировали, как живые.
  Оба уже знали, чего стоит противник, обоим было страшно, оба почувствовали азарт и злость, и каждый удар наносили с затаенным "Ну, вот сейчас я его!", а ответный принимали с ёкающим "Да что б тебя!" Потом он "сыграл" конем, точно так же, как в первую вашу встречу, чуть отъехал – вы оба тяжело дышали. Он внимательно смотрел на тебя из-под козырька кепи, пот стекал у него по небритым щекам, он слегка склонился к лошадиной холке и небрежно держал поводья пальцами, а саблю положил на плечо, чтобы рука хоть немного отдохнула. Ты подумал, что, должно быть, выносливее – ты был помоложе, да и годы занятий в академии не прошли даром. Если уж твоя рука налилась свинцом, то как устал он? Может, так и было, а может, он просто ждал, пока кто-то из десяти его человек нападет на тебя сбоку. В шуме и гаме, в топоте сотен подкованных копыт, ты не разобрал звука приближающейся смерти, лишь успел заметить, как капрал зыркнул глазами вбок – тогда ты обернулся и увидел его товарища, несущегося на тебя галопом.
  Снова пришпорив Принцессу, ты рванул с места, не заботясь, какое там должно быть постановление ног – лишь бы убраться с дороги этого психа, который даже не занес саблю для удара, а собирался просто сбить тебя на землю и растоптать. Тебе удалось увернуться, и тогда он погнался за тобой, и капрал тоже бросился в погоню. Тебе пришлось одновременно пытаться ни в кого не врезаться и уходить от них безумными зигзагами. Вы метались по полю, то прикрываясь саблями, то норовя взмахнуть в ответ, достать хотя бы кончиком. Эта канитель продолжалась, пока не защелкали выстрелы – капитан Трезервант, подбежав во главе спешенного отряда, приказал открыть огонь.
  Залп подействовал на янки как холодный душ: хотя попасть в мельтешащих всадников было тяжело и лишь под одним убили лошадь, они развернули коней и бросились наутек кто куда, и два твоих преследователя тоже. Кавалерист-северянин, чью лошадь застрелили, подняв руки, стал на коленях отползать от умирающей кобылы, которая дергалась и лягалась в последней судороге.
  – Туда! Туда! – закричал капитан, показывая рукой. – На выручку генералу!
  Слава богу, Фарни не потерял флажок: только по нему твои люди, измученные схваткой, нашли тебя, и вы поскакали дальше, сквозь пыль и пороховой дым, сами не зная, что там будет и не совершаете ли вы сейчас роковую ошибку.

  Вы опоздали к генералу самую малость – янки, уже отрезавшие его эскадрон, оттеснили его самого в сторону. Хэмптон, прикрывшись с одной стороны деревом, отчаянно отбивался прямой пехотной шпаги. По щеке у него текла кровь, шляпа слетела, борода топорщилась. На твоих глазах он отбил удар и с такой силой и яростью пырнул противника шпагой, что тот выпал из седла.
  Ты успел и ужаснуться, и подумать – сколько же силищи было в генерале! Хотя он и был высок ростом, раньше он не казался тебе богатырем, но сейчас ты понял, что случись вам сойтись в бою, шансы были бы не на твоей стороне.

  Его противники попятились, но было ясно, что только чудо может спасти генерала – каким бы фехтовальщиком он ни был, как только он выдохнется и остановится, кто-нибудь его просто застрелит. Вы двинулись к нему на выручку, но навстречу вам развернулись несколько их кавалеристов, явно не собираясь уступать дорогу. Ни у вас, ни у них не было места и времени на разгон, и ваши линии, обменявшись залпами из револьверов и начали сходиться шагом: вы были от них в нескольких ярдах и выбирали себе противников.

  Однако положение спасли несколько солдат из личного конвоя генерала, в последний момент прорвавших кольцо вокруг Хэмптона. Те янки, что сдерживали вас, увидели, что генерала уже не взять, и кинулись прочь. Их не преследовали. Ваши солдаты окружили генерала стеной, некоторые спешились и припали на колено, занимая оборону и заряжая барабаны револьверов. Кто-то подал генералу флягу, кто-то достал бинт.
  – Лейтенант! Мур! – крикнул Хэмптон, отмахнувшись от бинта. – Ко мне! – ты подъехал ближе, люди расступились, давая вам поговорить. – Сколько у вас человек?
  – Шесть! – ответил ты, хотя не был уверен, что их шесть.
  – Как дела у Блэка?
  Ты сказал, что полк вступил в бой, но обстановка пока не ясна, ваша рота, похоже, частично рассеяна.
  – Понял. Соберите хотя бы человек двадцать, – сказал генерал, тяжело дыша. У него даже борода была мокрая от пота. Многие на его месте просто стекли бы с седла на землю и уселись, обхватив голову руками после такого переплета. Но не Хэмптон. – И ударьте вот туда! Вдоль склона! Вы должны помочь Янгу! Поняли меня?
  Ты знал, что полковник Янг командует легионом Кобба, но где там в пыли и дыме его части? Как ты это поймешь? И как ты поведешь в бой непойми кого, когда даже солдаты твоей собственной роты только что выступили мягко говоря, не блестяще.
  Хэмптон увидел твои сомнения.
  – Лейтенант, – сказал он. – Просто езжайте в том направлении, собирайте всех людей по пути, а как пройдете ярдов сто, атакуйте и ни о чем не беспокойтесь! Атакуйте всех, кто будет перед вами, пока не увидите серые мундиры, – он сделал торопливый глоток, но прервался. – Не забудьте приказать людям перезарядить револьверы. Но первый натиск – саблями. У вас все получится! Вы меня поняли? Действуйте!
  И ты почувствовал, как его уверенность передается тебе, а оглянувшись и посмотрев на лица своих товарищей, понял, что и им тоже.

  Ты сделал так, как он сказал, – поехал небыстро. Ты не знал, где искать своих, но к флажку, который нес Фарни, присоединялись солдаты из разных рот и даже разных полков. Ты заметил среди них двух ветеранов из легиона Кобба с синими кантами на когда-то щегольских куртках, и еще там был северокаролинец в дырявом, старом кителе и с веревкой вместо ремня для карабина. Ваш отряд двигался шагом, мелкие группки янки не рисковали нападать на него: вы перестреливались с ними на ходу, и они быстро отъезжали.
  Была половина первого. Солнце ощутимо пекло голову, но ты не мог (тогда еще не мог) просто приказать кому-либо отдать тебе шляпу – джентльмен бы так никогда не поступил. Ты снял с седла флягу, сделал несколько судорожных глотков, чувствуя, как капли, сбегая за воротник, щекочут кадык. Потом ты вылил немного на голову, и это было волшебное ощущение. Позже, вспоминая это свое первое "настоящее" сражение, ты думал – как же легкомысленно было поливать голову из фляги, не зная, сколько еще будет длиться бой.
  Оглянувшись еще раз, ты приказал строиться шеренгой, зарядить и проверить револьверы. Ты проехал мимо строя в одну и в другую сторону, чтобы убедиться, что все готовы, и поставил на одном фланге капрала-джорджийца, а на другом – Спэрроу, предупредив его, чтобы он держал равнение во что бы то ни стало.
  – Есть, сэр! – хрипло отозвался Спэрроу. Глаза у него горели, и в своем измазанном кровью, выцветшем мундире он тоже выглядел, как ветеран, хотя ты знал, что вообще-то это его первый серьезный бой, так же, как и у остальных. Но он хотя бы смотрелся внушительно.
  И теперь настала твоя очередь кричать, как до этого кричал полковник Блэк: "Приготовиться к атаке! Сабли наголо, джентльмены!"
  Пыль перед вами частично осела, и ты видел, что впереди – синие мундиры, но сколько их, куда они смотрят, заметили ли вас – ты не понимал.
  – Я готов, сэр! – сказал вдруг Твигги, и ты вспомнил, что у него есть рожок.
  Секунду ты сомневался, играть ли атаку – а вдруг ты этим предупредишь противника? Но потом решил, что тут важнее не сомневаться, потому что твои люди смотрят на тебя, а любая задержка, когда все уже построились – это новые сомнения. Ты кивнул, и Твиггс заиграл.
  ссылка
  Этот резкий, инородный звук оказал на сбитых с толку, утомленных и ничего не понимающих людей магическое действие – они все подобрались, напружинились и словно забыли, о чем только что думали. У них на лицах появилось выражение: "Я не знаю, что будет потом, я не знаю, что происходит сейчас, но как только рожок доиграет – я знаю, что будет! Мы будем атаковать! А там уж, как выйдет! Рано об этом думать. Главное – атаковать!"
  И вы ринулись в атаку вдоль склона, снова ощутили свист ветра, перестали прислушиваться к свисту пуль и обрушились на янки. Можно подумать, что вы их затоптали... так вот нет! Они просто начали разбегаться из-под вашей атаки. Представь, как это выглядело – облако пыли, из которого раздается сигнал рожка – и все замирают, думают, свои там или чужие, а через несколько секунд под нарастающий топот копыт из завесы показывается стройная линия всадников. Солнце светит с юго-востока, почти что из-за вашего правого плеча, люди, глядящие на вас, щурятся, и наконец понимают – это мятежники! Думаешь, они разбирались, тридцать вас скачет на них или триста тридцать?
  Сколько их было, спасовавших перед вашей атакой – десятки, или сотня, или больше – ты не считал: они отворачивали и неслись прочь. Только одна группка повернулась к вам, и лучше бы ей богу она этого не делала! Вы проскользнули сквозь неё, кого-то сбив на землю, кого-то зарубив, и устремились дальше, практически не заметив сопротивления. Один из янки отвернул в самый последний миг, но убраться с вашего пути не мог, и с полминуты скакал перед вашим строем, нахлестывая лошадь поводом, то и дело оглядываясь, пока твои солдаты не начали стрелять в него. Он прижался к холке, съежился, и тогда его лошадь, то ли потому что в неё попала пуля, то ли потому что она потеряла подкову, споткнулась, заартачилась и встала на свечку. В этот миг строй догнал его: те, кто ехали прямо на него, чуть приотстали, а северокаролинец наоборот специально задел его плечом гнедого мерина. Янки вместе с лошадью грохнулся в пыль – ты не увидел, что с ним стало, только услышал короткий крик, глухой топот копыт, пробарабанивших по телу, и резкий страшный хруст ломающихся ребер – то ли его собственных, то ли лошадиных.
  Но уже скоро ваш строй начал распадаться – у кого-то снова сдавали нервы, у кого-то устала лошадь или просто была похуже, кто-то догонял, споткнувшись об убитого. Ты приказал отряду остановиться.
  Что было делать дальше? Посылать вестового и ждать, пока вернется? А если не вернется? Атаковать дальше?
  Ваша атака длилась минут пять, не больше, но и за это время ваши лошади уже притомились – ты видел, как вздымаются их бока, как они всхрапывают, раздувают ноздри и переминаются с ноги на ногу, покачиваясь, будто вот вот упадут.
  Стоило, наверное, хотя бы определить, где вы находитесь: где вершина холма, ты понимал, но сам холм был огромный, больше полумили шириной и несколько миль длиной. А главное – где ваш полк?
  Однако думать долго тебе не пришлось:
  – Сэр, янки атакуют! – крикнул сначала один, а потом несколько голосов.
  Ты обернулся и понял, что все пропало: кавалерия союза такой же плотной шеренгой, как и ваша пять минут назад, скакала на вас вверх по склону, под углом сзади. Если вы хотели обороняться, надо было спешиться и построиться в круг, укрывшись за лошадьми – тогда вы могли бы, выстоять какое-то время, ощетинившись во все стороны револьверами и карабинами. Но тоже не факт – маловат был ваш отряд для такого. И потом, янки просто смогли бы скакать вокруг вас и расстреливать сбившихся в кучу людей из револьверов.
  Что приказать?
  Ты гаркнул, чтобы все отступали и собирались у флажка выше по склону и, схватив Фарни за рукав, потащил его туда, стараясь одновременно и не потерять направление, и как-нибудь убраться с дороги у наступающей массы лошадей и людей.

***

  Через пять минут твоей роты рядом с тобой больше не было – исчезли и парни из легиона, и Спэрроу, и Твиггс с горном. Рядом был только Фарни – все остальные разбежались кто куда.
  Вы поехали на холм, и там вас нашел внезапно появившийся из дыма Крейг – он страшно обрадовался. За ним прискакал солдат из роты H, и сказал, что полк строится вот там, но чтобы ты собирал пока людей здесь, занял оборону и ждал приказаний. Посыльный поскакал дальше вдоль гребня – видимо, чтобы собрать всех, кого удастся, и направить к тебе и к полковнику Блэку.
  Крейг вдруг тронулся с места и крикнув: "Я сейчас, я недалеко!" – ускакал, крутя башкой. Ты чуть не пристрелил его за такие выкрутасы, но не успел, потому что вокруг флажка и правда начали собираться люди, и ты забыл про него. Почти все, с кем ты атаковал, оказались живы. Когда уже набралось человек двадцать, ты послал вестового поискать полковника Блэка.
  Крейг тоже вернулся через несколько минут. Подъехав, он протянул тебе черную шляпу и сказал:
  – Я заметил, что вы потеряли шляпу, сэр. Лучше, чем ничего!
  Это была шляпа янки – хорошая, из плотного фетра, даже лучше, чем твоя прежняя. Ты оторвал эмблему с орлом (на войлоке от неё остался след), а потом нахлобучил шляпу на голову. Странно – ты так страдал от того, что голову печет, а шляпу себе поискать забыл.
  Вестовой вернулся с капитаном Трезервантом верхом на трофейной лошади – на седельных сумках были выштампованы буквы U.S. Вместе с ними к вам присоединилась еще дюжина всадников, в основном из вашей роты, в том числе – сержанты Лаберт и Нельсон. Капитан пожал тебе руку и снова принял командование ротой. Он снова построил вас в линию, и дальше битва продолжилась.
  Как именно?

  Да абсолютно так же, как шла до этого!

  Вы кого-то атаковали и рассеивали, попадали под обстрел, отстреливались, сами оказывались рассеяны. Рота еще дважды распадалась на мелкие группы, которые упрямо собирались у флажка ближе к вершине холма. Еще пару дней назад, на параде, флажок хлопал на ветру, новенький и чистый, а теперь был порван пулями и закопчен гарью. Но этот флажок был спасением – что бы вы делали без него?
  Еще дважды ты терял из виду капитана и кое-как вел за собой людей, лихорадочно соображая – занимать оборону и собирать отставших, атаковать или отступать на холм? Сколько всего вы совершили атак? Ты не помнишь, ты перестал считать их после третьей.
  Пыль то поднималась, то отступала, сносимая порывами ветра; вы то устанавливали связь с Легионом Кобба и 1-м Северо-Каролинским, то теряли её. Солдаты делились патронами, снимали фляги с и сумки с боеприпасами с убитых и пленных. Потерявшие лошадей искали себе новых или отступали в тыл. Вам всем запомнился кавалерист, проехавший мимо вашего строя – у него была пробита пулей шея, кровь шла горлом и залила ему весь мундир, полосой стекая вниз до самого живота словно манишка под фраком. Он был еще жив и смотрел на вас с ужасом, понимая, что обречен, что лишь чудом еще держится в седле, что жить ему осталось минуту или две, а он даже ничего не может сказать в эти последние мгновения. Конь вез его тихим, ровным шагом, будто они ехали на воскресную службу, и вы не обернулись посмотреть, что с ним стало.
  Ты не знал, убил ли кого-то в этих яростных атаках – может быть, да, но смотреть и разбираться было некогда. А вот что ты точно знал – что тебя самого чуть не убили еще два раза – это не считая щедро свистевших вокруг пуль.
  Один раз янки протянул тебя по спине саблей, но тебе повезло – удар пришелся плашмя, и вместо разрубленный спины ты заработал тупую боль, словно тебе врезали железным ломом поперек хребта. Тогда ты понял, как плохо, когда в этой кавалерийской кутерьме нет человека, который занимался бы только тем, что прикрывал бы тебе спину во что бы то ни стало.
  Второй раз вышел опаснее: уже под конец, когда вы предельно вымотались, но рассеяли группу северян, ты вырвался вперед и закусился с каким-то молодым парнем, явно деревенским. Ты был молод, а он – еще моложе, вы немного покружили, и он, приняв в сторону, хорошо выдерживая расстояние, на котором достать еще можно, но едва-едва, замахнулся на тебя саблей, но не ударил – ты свою саблю держал наготове, и даже поднимать не стал: это явно был финт, ловушка, чтобы ты понервничал, потратил силы. Парень все время что-то жевал. Он замахнулся еще раз – снова попугать, но вроде как передумал, и, уже отвернув, вдруг по-индейски свесился вбок и попытался достать тебя каким-то сумасшедшим выпадом. Это было слишком внезапно и стремительно, и его сабля вонзилась тебе между ребер. Ты почувствовал холод металла и остроту клинка раньше, чем боль. Он качнулся назад, выпрямился, спокойно отъехал, густо сплюнул на сторону накопившуюся табачную жвачку и не отрываясь стал глядеть на тебя с мясницким любопытством, ожидая, упадешь ты наземь или нет. "Ну, давай, падай, ты убит!" – говорили его повеселевшие глаза, и он продолжал буднично пожевывать табак. Было от чего испугаться – ты не мог перевязать себя одной рукой, да и заткнуть рану было нечем, и ты не знал, что делать: ждать, скакать к своим (его лошадь была свежее, и он мог бы и догнать тебя), хвататься за карабин... Но к тебе на подмогу поспешили Спэрроу и Крейг с револьверами наизготовку, и янки, невнятно выругавшись, ускакал. А рана оказалась пустяковой – кончик сабли прорезал мундир и вошел под кожу, может быть, на сантимер. Как сказал Спэрроу: "Однажды меня цирюльник сильнее порезал, сэр!"

  Примерно в два часа стало ясно, что янки отступили, прекратив попытки захватить холм – это было очень кстати, потому что вы выбились из сил окончательно: и люди, и животные.
  Но сражение не закончилось. Вы продолжали занимать холм, но когда пыль окончательно осела, по вам стала долбить артиллерия северян – это были легкие трехдюймовые нарезные пушки "Орднанс". Одну батарею таких пушек на западе вашим соседям удалось захватить, но с юга Килпатрика поддерживали еще три батареи. Ими командовал капитан Пеннингтон, большой мастер по части пристрелки, и они открыли по вам беглый огонь бомбами и шрапнелью – так, что задрожали и земля, и небо.
  Ты впервые оказался под таким плотным обстрелом – скорострельные орудия могли стрелять по нескольку раз в минуту, а их снаряды издавали ужасный звук: рокот, скрежет и дребезжащий вой, потому что свинцовые пояски, за счет которых они плотно входили в нарезы, трескались, срывались и начинали вибрировать в полете. Этот шум пугал лошадей, да и людей тоже. Каждый раз мысль была одна: "Ну всё, этот прямо в меня!" Осколки разлетались с визгом, а когда белые облачка шрапнели повисали в воздухе, по земле под ними сразу же проходил свинцовый шквал, прибивая траву и кромсая её в зеленое сочное крошево. Воронки и проплешины усеяли холм.
  Вы засекли, откуда стреляют пушки, но атаковать их не решались: они были надежно прикрыты спешенной кавалерией, а ваши кони так устали, что уже неспособны были скакать галопом – галоп бы их убил. Вы спешились и заняли оборону. Фляги ваши были пусты, а осколки и шрапнель продолжали ранить лошадей и людей. Приходилось несколько раз менять позиции, потому что пушкари Пеннингтона быстро брали вас в вилку, но приказа ни на наступление, ни на отступление не было – приказ был держаться. И вы держались, гадая, хватит у северян духу и сил на новое наступление или нет? А если хватит, сможете ли вы отбиваться от них хотя бы час?
  Чтобы хоть немного рассредоточить боевые порядки, полковник Блэк отрядил несколько рот прочесать местность вокруг, найти отставших, собрать пленных, лошадей и оружие. Это была опасная задача – вскоре Блэку доложили, что капитан Джонс из роты H убит в перестрелке. Вашу роту на прочесывание не отправили, так что она отстояла почти час под обстрелом, прячась в лощинах.

  Но наконец подтянулась и ваша артиллерия – у вас были свои нарезные орудия Тредегара и только что захваченные Орднансы. Они вступили в перестрелку, посылая снаряды почти через ваши головы. Кто брал верх в этой дуэли, вы сказать не могли, но было непохоже, что северяне выдыхаются – все недолеты по-прежнему "доставались" вам. Десятки, если не сотни снарядов рвались ниже по склону, проносились над вами, а иногда взрывались неподалеку, и кони начинали устало брыкаться и храпеть. Один из разрывов сбросил с седла самого Блэка, но тот, несмотря на контузию, не покинул поле боя.
  – Да сколько же у них снарядов! – простонал Спэрроу, и никто из сержантов его не одернул. Все угрюмо ждали, что будет дальше.

  Эта утомительная канонада продолжалась еще час или больше. Наконец, в четыре часа пополудни стало понятно, что северяне больше не попрут на Флитвуд-Хилл с фронта, но командиры все еще опасались удара сбоку или с тыла. Поэтому вы сели на коней и убрались с этого проклятого холма на юго-восток, к перекрестку Мэдденс-Кроссроудс в пяти милях. Там вы заняли оборону, оседлав дорогу. Хозяин таверны (это был чернокожий) вместе с семьей в ужасе заперся в подвале, а вы начали по очереди водить коней на водопой к колодцу. Все надеялись попить кофе, перекусить размоченными в нем галетами, но вашу роту и еще некоторые живо отправили в пикеты, пообещав прислать водоносов позже.
  Теперь вы заняли позиции за кустами и изгородями. Впереди висело огромное облако пыли – видимо, всю пыль с холма сдувало сюда, и она никак не могла осесть. В пять часов канонада стала стихать, но вы все ждали, что из пыли на вас поскачут всадники. В сгущающихся сумерках вы пытались разобрать, есть ли там впереди люди, и кто они? Молодые солдаты стреляли на каждый шорох, в каждый смутный силуэт. Ты чуть не сорвал голос, призывая их поберечь патроны, но у янки здесь тоже были пикеты, и как только по вам откуда-то из пыльной мглы давали залп или одиночный выстрел, твои парни начинали лихорадочно палить в ответ, целясь по вспышкам. Даже когда солнце ушло за горизонт, и на небосклоне оставался только его кровавый отблеск, все равно казалось, что этот день никогда не кончится.

  И только когда совсем стемнело, стало ясно, что эта битва, оказавшаяся самым крупным кавалерийским сражением войны, завершилась.
  Я не знаю, понравилась ли тебе лететь на коне, чтобы срубить чью-нибудь башку, зная, что в любой момент кто-нибудь может срубить твою. Но в тот день вы все – весь полк, вся бригада, вся дивизия – навоевались досыта.
  Начальство, впрочем, осталось тобой довольно:
  – Отлично действовали, Мур! – сказал тебе полковник. хрипло и громко – он все еще плохо слышал из-за контузии. – Держались молодцом!
  А ты пожал руку Фарни.
  – Я не мог бросить флажок! – сказал он. – Понимаете... а хотя, прошу прощения, вы устали, наверное.
  – Что такое?
  – Когда я пришел в полк, у нас был старый флажок, очень ветхий, истрепавшийся, а мне его и всучили. Я написал письмо невесте, а она – представляете? – распорола платье и сшила из него новый. Привезла мне на этот смотр. А теперь его зашивать придется. Копоть-то отмоется...
  Ты сказал ему, что как бы там ни было, он тоже "держался молодцом" – это была правда.

  Но не все "держались молодцами" в тот день – твой родной, второй южно-каролинский полк, защищавший тыл дивизии на другом участке, у Стивенсберга, был атакован и опрокинут дважды, и понес тяжелые потери.
  Полковник Батлер потерял ногу – снаряд насквозь пробил его лошадь и начисто оторвал ему стопу, а подполковник Фрэнк Хэмптон, родной брат генерала, был смертельно ранен в рукопашной схватке. Вся дивизия Стюарта хлебнула лиха у Брэнди-Стейшн. В вашем полку, например, пропал без вести капитан Фокс. Подполковник Солон Уильямс, командир второго северокаролинского, любимец своей бригады, был застрелен еще в самом начале сражения, у брода Беверли. А еще был тяжело ранен "Руни" Ли, сын самого генерала Роберта Ли.
  Потери в людях усугублялись потерями в лошадях. Ваш полк потерял в сумме человек семьдесят, считая раненых, из четырехсот пятидесяти и вдвое больше лошадей – некоторых задело осколками во время обстрела, другие захромали, потому что носились почти три часа по каменистому холму и потеряли подковы. Принцесса, к счастью, была в порядке, но многих бойцов перевели в роту Q – это было подразделение для безлошадных воинов, которые пока остаются при полку в надежде, что скакунов им раздобудут. Они охраняли обоз и лагерь.

  Кто победил в этом сражении? Формально – вы, ведь поле боя осталось за вами, а северяне не смогли разгромить вас. Но битва была не тем, чего ожидали от Стюарта с его репутацией – в этот раз ваша дивизия (по размерам превосходившая некоторые федеральные корпуса) оказалась не хищником, а опасной дичью. Инициатива была у врага – они напали первыми, они застали вас врасплох (потом оказалось, что у единственной пушки, оборонявшей Флитвуд-Хилл в начале сражения, даже не было снарядов).
  Они не смогли переломить вас об колено, но очень старались. Вы не помнили, чтобы хоть раз до этого янки дрались так отчаянно. Тогда показалось, может, все не так страшно? Может, синие мундиры поднатужились разок, но вы им дали как следует, и пупок у них снова развязался? Но все же почти все подумали: "А вдруг нет?"

***

  Вы переместили лагерь к самой станции, но отдохнуть как следует вам не удалось. Тебя не вернули во второй полк – он потерял слишком много бойцов, но офицеров там по-прежнему хватало, а вот у вас выбыли из строя два командира рот. Хэмптон оформил тебе окончательный перевод приказом.
  В ближайшие дни вы хоронили убитых, собирали снаряжение (помимо оружия особенно ценились седла северян – добротные и крепкие) – но с этим могли разобраться и сержанты. Офицеры занимались тем, что с группами солдат объезжали каждую ферму, каждый дом, и реквизировали всех лошадей, каких могли найти. Все, что было о четырех ногах, не хромало и годилось под седло, безжалостно забиралось. Платили вы либо долларами КША, либо расписками – и люди сникали, видя это. Деньги уже вовсю обесценились – доллар конфедерации шел за 33 цента, и к тому же все понимали, что если ваша сторона проиграет, федеральное правительство вряд ли обналичит расписки.
  Каждый офицер дорого бы дал, чтобы избежать этих поездок – ведь вы отбирали лошадей у своих, у вирджинцев. Но поделать ничего было нельзя, и ты помнишь, как лично конфисковал лошадь сельского пастора.
  Единственное, что служило утешением этим людям – они знали (да и каждая собака в Вирджинии знала), что вы начинаете большое наступление на вражескую территорию. Трудно сказать, что их радовало больше: что армия на время займется реквизициями где-то в другом месте, или что наконец-то им подвергнутся ненавистные янки. Вам, конечно, зачитали особый приказ, что на территории противника вы не должны вести себя, как захватчики, но все понимали, что дорога к Вашингтону будет выстлана не добрыми намерениями, а конскими трупами.
  Кое-как восстановив численность конского состава, вы начали готовиться к новому походу.

***

  Кампания, в которой вы собирались участвовать, стала самой известной и самой драматичной – генерал Ли решил второй раз за войну перенести боевые действия на территорию противника: в Мэриленд, а затем и в Пеннсильванию. Но если в прошлый раз он прорывался туда по прямой, в этот он решил зайти через "боковой коридор" восточного побережья – долину Шенандоа: быстро выдвинуться между горными хребтами на север, а потом повернуть на восток и подойти к Вашингтону с северо-запада. Таким образом он планировал одновременно и отрезать противника от путей снабжения, и совершить марш по не тронутой войной территории, и – чего уж! – как следует напугать республиканцев в конгрессе.
  Но чтобы федеральные войска не обнаружили и не перехватили Северодвиржинскую армию с её обозами еще в долине, кто-то должен был прикрыть проходы в горах Блу-Ридж и задержать янки. Конечно же, эта задача выпала на долю кавалерии.

  Кампания началась с того, что передовой пехотный корпус генерала Юэлла мощным ударом разгромил охранявшую долину дивизию северян и захватил форты в городке Винчестер. За ним последовали основные силы – всё шло по плану. Вы подвигались к востоку от них, по другую сторону гор Блю-Ридж.
  Кавалерия союза бросилась выяснять, что там происходит в долине – это частная операция или большое наступление? И почти сразу они наткнулись на вас. Первая стычка произошла 17 июня около городка Олди – вирджинцы Манфорда попытались сдержать натиск северян и нанесли им чувствительные потери, но в итоге отступили. Тогда Стюарт выслал ему подкрепление в виде вашей бригады. Вы заняли оборону у Миддлбурга. Это был тяжелый, долгий бой – с карабинами наперевес вы держали позицию, отражая атаки, цепляясь за перелески, каменные стены и холмы. Под вечер Плезантон бросил против вас подоспевшую пехоту Союза, которая чуть не отрезала вам пути отхода. Вы вырвались из захлопывающейся западни, а потом еще час прикрывали брод, пока артиллеристы переправляли пушки.
  В этих боях погибло и было ранено тридцать или сорок человек вашей бригады, и вы снова потеряли много лошадей, когда вражеская пехота открыла по вам бешеный фланкирующий огонь .
  Янки снова не смогли вас разбить, но снова их кавалерия дралась с вами до обоюдного изнеможения, почти на равных, наседая, спешиваясь в цепи, снова вскакивая в седла – это были кровавые "догонялки", в которых они, как оказалось, набили руку за последние полгода.

  И уже 21 июня вы снова сошлись с ними – на этот раз при Аппервилле.
  Так случилось, что в этот раз именно ваш полк прикрывал отход дивизии Стюарта за реку Гуз-Крик – рота K капитана Брауна заняла передовую позицию на холме вокруг небольшой фермы, а остальной полк – чуть ближе к каменному мосту. За день до этого разразилась гроза библейского размаха, вода в реке поднялась, и перейти её можно было только по мосту.
  Сначала вас атаковала пехота – ветеранская бригада Винсента. Они двинулись на холм, методично осыпая его пулями, так что стрелки Брауна едва могли вести ответный огонь. Северяне, пользуясь численным превосходством, взяли ферму в полукольцо, а потом пошли на штурм. И пока полковник Блэк решал, как выручать роту K, кавалерия Килпатрика ударила по вам вдоль дороги в конном строю, стараясь отрезать вас от переправы.
  Да-да, это были буквально те же самые кавалеристы, с которыми вы рубились двумя неделями раньше на Флитвуд-Хилле. Пупок у них не развязался.

  Вам пришлось сначала прорываться с саблями через вражескую линию, потом, заняв оборону, ждать отставших, а потом – улепетывать со всех ног. Вы пересекали мост под обстрелом артиллерии – ты помнишь, как летел по нему галопом, считая пролеты (их было четыре) и подковы вышибали искры из камней.
  От роты K после рукопашного боя на ферме уцелели жалкие огрызки, капитан Браун попал в плен. Остальной полк тоже был потрепан и вымотан – вам пришлось спешно отходить по ужасной дороге, раскисшей из-за дождя. Полковника Блэка ранило осколком снаряда, и командование временно принял майор Уокер.

***

  После этого вам дали три дня передышки – вы все-таки смогли на время оторваться от Плезантона и своры его голодных псов. Но передышка эта была условной – вместо того, чтобы отсыпаться, вы рыскали по окрестным фермам и ранчо, собирая коней, продовольствие и так нужные вам подковы. В пехоте проводить реквизиции мог только квартирмейстер полка, но в кавалерии такой порядок был бы немыслим. Люди уступали вам припасы и животных с видимой неохотой, но это все еще были вирджинцы – как бы там ни было, они вам сочувствовали.

  Ты успел присмотреться к своим бойцам за это время – тяжелый бой, изнурительный поход часто проверяют людей лучше, чем стремительный успешный рейд.
  Самым храбрым из твоих солдат был Спэрроу – из тех, кто как и ты, не зажмуривает глаза, когда навстречу летит залп картечи или полк Мэнских конных волонтеров. Сын мелкого плантатора, он пришел со своим конем, на котором ездил еще до войны. Но у Спэрроу был недостаток: дисциплина у него прихрамывала, и он обычно говорил, что думал. Спэрроу надо было бы сделать капралом, но ты понимал, что такие как он не затыкаются, даже если произвести их в бригадные генералы, а потом снова разжаловать в рядовые. У Аппервиля он, увидев, что кто-то из товарищей потерял лошадь, вернулся за ним, посадил его себе за спину и еле успел на другой берег. Но после боя он сказал: "Стюарт бросил нас тут на съедение псам!" – а открыто ругать генерала Стюарта, как ты понимаешь, в дивизии было не принято.
  Крейг был хорошим парнем, готовым сорваться куда-нибудь в любой момент – неплохая привычка для кавалериста, но иногда он действовал необдуманно. Также он не всегда старательно выполнял поручения, и за ним надо было все проверять. Но зато Крейг никогда не ныл – а это теперь, после Брэнди-Стейшн, оказалось важно. Когда вы переправились через Гуз-Крик и неподалеку разорвался снаряд, он вытер обрызганное грязью лицо и сказал: "Если нас и это не угробило, значит, Бог нас любит, парни."
  Горнист Твиггс – самый молодой из бойцов роты – смотрел на мир глазами мальчишки. В нем не было ни упорства Фарни, ни храбрости Спэрроу, ни флегматичной решимости первого сержанта Лаберта. После Аппервиля он ничего не сказал, но на лице у него было написано: "Я хочу домой к маме." Вы были благодарны ему хотя бы за то, что он промолчал. Искупало его робость то, что с горном он обращался мастерски.
  И еще был один солдат, которого ты начал выделять среди других – рядовой Бо Вэнс. Примерно одного с тобой возраста, он служил в кавалерии с шестьдесят второго. Ты запомнил его еще при Брэнди Стейшн – он не особенно отличился в первых сшибках, но после того, как роту снова возглавил капитан, Бо держался рядом с тобой, как приклеенный, и не отстал ни разу. У него была привычка затыкать за ремешок кепи цветочек или веточку сумаха и насвистывать легкомысленные песенки. Не особо плечистый, при Аппервилле он на твоих глазах так ударил саблей северянина, что сломал её, и поскакал дальше с обломком в руке. Когда ты сказал, что ему нужна новая сабля, Вэнс посмотрел на огрызок и небрежно бросил: "Да плевать, раздобуду новую, а из этой ножик сделаю." Если Спэрроу накручивал себя перед боем, и храбрость у него была немного истеричная, Бо просто был не робкого десятка. Только это было трудно заметить, потому что в бою он вел себя тихо. "На войне слово стоит дайм, а молчание – доллар," – любил повторять он, когда рядом был Спэрроу.
  И еще под твоей командой часто оказывался сержант Нельсон. Нельсон был из Оранджберга, но часто гостил у родственников в Чарльстоне. Как и ты он выучился ездить на лошади специально для войны. Впервые увидев его осанистую, импозантную фигуру, ты подумал, что он хорошо бы смотрелся на балу, и потому не удивился, когда узнал, что он не просто бывал на балах до войны, а даже видел там тебя, причем неоднократно, но ты его так и не вспомнил. У его семьи была плантация средней руки – десяток рабов, хлопковые поля. Ты почувствовал, что он немного ревнует тебя к твоим лычкам. Ему было не зазорно выполнять твои приказы – он просто обижался, что тебя тогда позвали на бал в Каллпепере (хотя туда даже не все лейтенанты попали), а его – нет. Но это была понятная ревность, и казалось, что вы могли бы с ним подружиться – настолько, насколько возможна дружба между сержантом и лейтенантом. Оказалось, что он знал, хотя и шапочно, Колвиллов и помнил Джейн (и Эллу Вудс тоже) – а значит, вам было что обсудить.

  Вообще ты заметил, что если во втором южнокаролинском полку, где было много бывших кадетов, солдаты продолжали говорить, когда ты подходил к ним, в твоем новом полку было не так – стоило тебе появиться у бивачного костра, все разговоры смолкали и они смотрели на тебя с видом: "Что-то хотели, сэр?" То ли солдаты так выражали уважение к офицеру, то ли чувствовали себя неуютно в твоей компании.

***

  Главной задачей вашей кавалерии была, конечно, разведка в интересах всей армии. Это означало, что вы должны были быть поблизости, чтобы сообщать в штаб о перемещениях противника. Однако приказ, который Ли отдал Стюарту перед началом кампании, можно было понять двояко. Стюарт предложил провести какой-нибудь рейд для отвлечения противника, а Ли не то чтобы запретил ему проводить крупные рейды, но оговорил условия, при которых такой рейд может состояться. Стюарт же понял приказ так, как ему хотелось. Его репутация сильно пострадала после Брэнди-Стейшн – газетчики изрядно прополоскали "принца Руперта" за то, что Плезантону удалось застать его врасплох и навязать тяжелое, невыгодное сражение. Поэтому ему чертовски хотелось снова совершить нечто выдающееся. Лучше всего для этого подходил еще один большой рейд – вроде тех, которые он прокручивал вокруг федеральной армии годом ранее, и в одном из которых ты успел принять участие. И он повел вас именно в такой рейд – тлько в этот раз в него отправилась вся дивизия, а не сводный отряд в шестьсот сабель. Понимал ли генерал все сложности такого предпритятия? Возможно, что нет.
  Да и на дворе был уже не 1862.

  25 июня, в два часа ночи, в полной темноте, вы скрытно выступили в поход, едва отойдя после мясорубки у Аппервиля.
  Но рейд сразу же не задался – впереди оказались войска северян, и вам пришлось обходить их, плутая по ужасным дорогам среди зарослей, на июньской жаре. Три изнурительных дня ушло только на это маневрирование.
  Потом вы достигли реки Потомак. Из-за той самой бури вода в реке поднялась, а переправляться вам пришлось ночью на 28 число. Вы стали переходить Потомак у Роузерс-Форд – лошади с трудом держали головы над водой, а вы поднимали оружие и порох еще выше. Но переправившись, вы не смогли ни отдохнуть, ни отогреться. Дело в том, что ваши пушки, в отличие от лошадей, плавать не умели, их надо было катить по дну. Вы тащили их на веревках и ремнях, надрываясь и проклиная генералов, которые всё это придумали. А когда вы вытащили пушки, пришлось на руках перетаскивать через Потомак еще и снаряды.
  Когда переправа была окончена, вам снова не дали разводить костры, не дали даже просто отдохнуть – по коням! Рейд продолжается! У Принца Руперта назначено свидание со Славой, он должен успеть!
  Тяжелое сукно, пропитанное водой, липло к телу, в сапогах хлюпало, а сырые вальтрапы соскальзывали с лошадиных спин. Вам удалось без боя занять Роквилл, и только там вы попытались обсушиться у каминов местных жителей – в домах повис запах прелого сукна. Вы теперь были в Мэриленде, и хозяева смотрели на вас с ненавистью – здесь поддерживали Север. И еще с презрением: вместо славящихся изысканными манерами плантаторов в их дома набились раздраженные, усталые вояки и развесили на каминных решетках свои вонючие портки. Вы тоже смотрели на них недобро – они что, не понимают, как тяжело вам пришлось? Вас ведь вынудили начать эту войну! Вы с удовольствием сейчас танцевали бы на балах или пили бы пиво в сельских тавернах в своем родном штате, а не надрывались тут, таская снаряды по грудь в воде и стуча зубами от холода на ночном ветру.
  Но они не понимали вас, а вы не понимали их.

  И снова вы толком не выспались: незадолго до полудня всех подняли в ружье и приказали занять оборону скрытно – готовилась какая-то большая засада.
  Вы глядели на дорогу вполглаза, пытаясь подремать, и ждали, кто же появится на ней. Наконец, на горизонте возникло гигантское облако пыли. Конница? Пехота? Не поймешь... а облако все росло, и росло, и росло. Неужто там вся армия союза?!

  Когда из пыли показался враг, вы не поверили своим глазам – не конница то была и не пехота. Прямо вам в руки по дороге ехал гигантский обоз янки. Он был такой большой, что даже если бы в воздухе не было ни пылинки, вы не смогли бы разглядеть его конец – полторы сотни повозок, которые тащили девятьсот мулов, растянулись почти на восемь миль.
  – Мне это снится? – спросил Спэрроу, а Бо присвистнул.
  Но они вас все же заметили, и начался такой та-ра-рам! Повозки пытались развернуться, застревали, сталкивались и опрокидывались. Вы бросились за ним в погоню и скакали от головы до самого хвоста, пока не захватили обоз целиком.

  Сначала показалось, что это и был ваш главный приз: целый поезд из фургонов, тысяча пленных, сотни мулов – трофей выглядел грандиозно. Обоз вез боеприпасы, фураж и продовольствие – много продовольствия. Чего тут только не было: окорока, ветчина, консервы всех видов, целые сахарные головы, галеты, виски, кофе, шоколад, солонина и даже свежий хлеб. Вы накинулись на еду: ты помнишь, как Крейг одной рукой запихивал в рот бекон, а другой набивал сумку, а Бо, сидя верхом на ящике, доставал из него консервные банки с персиками, вскрывал их обломком сабли и перекидывал их желающим. После ваших скудных пайков это было гастрономическое безумие.
  Но оно продлилось недолго – очень скоро Стюарт приказал опечатать фургоны и не прикасаться к ним. Обоз объявили стратегическим трофеем, который "принц" должен был бросить в ноги вашему "королю", генералу Ли, чтобы заслужить прощение за промашку у станции Брэнди.
  Это было нечестно. Это было неправильно. Это было обидно. То, что вы успели ухватить, у вас забирать не стали, однако много ли можно увести в седельной сумке?

  Но все же вы впервые за месяц по-настоящему радовались и думали, что нанесли врагу страшный удар. Увы, все оказалось не так просто.

***

  Снабжение федеральной армии было поставлено хорошо – продовольствие можно было подвезти с моря и доставить по железной дороге. Потеря обоза была досадной утратой для армии Мида, но не более того. Для вас же этот огромный, неповоротливый обоз стал якорем, который волочился за дивизией, не давая оторваться от янки.
  Охранять обоз поручили бригаде Хэмптона. Это оказалась неприятная, нудная и изнурительная работа. Вы ездили туда-сюда вдоль исполинской колонны, прочесывали поля и перелески, постоянно рассылали пикеты, а как только возвращались к обозу, вас сразу же накрывало шлейфом пыли из-под колес. Когда повозки ломались, вам приказывали их чинить, когда застревали – вытаскивать.
  Припасы по-прежнему трогать было нельзя. Конечно, вам выдавали кое-что по утрам или вечером: в основном галеты и бекон. Но армейские галеты – самая твердая вещь на свете, а вам не разрешали нормально позавтракать и съесть их, помакивая в горячий кофе. Вы даже растолочь их прикладами не могли: есть приходилось прямо седлах. Обычно кавалеристы сначала съедали бекон, а потом рассасывали чертовы галеты часами. Хотелось пить. Хотелось нормально пожрать. Хотелось спать. И очень хотелось застрелиться.

  Параллельно с охраной обоза вы должны были искать лошадей на местных фермах.
  Хозяева поступали хитро – они говорили: "Вот лошадь, сэр, только у меня нет упряжи." Попробуй отогнать лошадь без недоуздка, да и что ты будешь с ней делать без седла? Приходилось обыскивать дома – чердаки, подвалы, свинарники.
  А еще в Мэриленде, хоть он и был рабовладельческим штатом, было много беглых рабов и свободных негров. Беглых вам тоже полагалось ловить и отправлять в обоз. Думаешь, у вас было время разбираться, кто из них на самом деле свободный, а кто прикидывается? Нет, конечно – хватали всех, кто не успел дернуть до ближайшего оврага, а иногда и овраги обыскивали. Вы отнимали отцов у детей, мужей у жен – а что поделать? Такой приказ. И частенько солдаты вымещали на неграх свою злость.

  Так прошли два дня: впроголодь, в пыли, на слабеющих лошадях, со смутным ощущением, что вы и правда ведете себя, как филистимляне, как назвал вас пастор одной из церквей.
  Копилась обида – вирджинцев-то не заставляли конвоировать этот дурацкий обоз. Вирджински полки ехали впереди, в авангарде. Вирджинцы были теми самыми красавцами-кавалеристами, а вы были расходным материалом. Хэмптон был недоволен – ты видел генерала в эти дни, осунувшегося, погруженного в тяжелые мысли. На него навалилось очень много: гибель брата, сомнения в целесообразности всего рейда, нарастающий конфликт со Стюартом. И еще это дурацкое отношение к вирджинцам, как к любимчикам.

  Но 30 июня пришлось несладко и вирджинцам.

  Утром, около десяти часов, передовая бригада дивизии под командованием генерала Чамблисса въехала в сонный городок Ганновер и, так случилось, что в это же время кавалеристы 2-го Нью-Йоркского полка из дивизии Килпатрика въехали в него с другой стороны, но не лоб в лоб, а с фланга по отношению к вирджинцам. Федералы застали их врасплох и с ходу, прямо на улицах Ганновера врубились в походную колонну. В той резне чуть не погиб сам Стюарт, чудом избежав смерти – ему пришлось перепрыгнуть на лошади четырехметровый ров, иначе янки бы его сцапали. Разгромив Чамблисса, кавалеристы Килпатрика пронеслись по городку и начали прорываться к голове обоза.
  Прикрывать поезд от этой атаки выпало вам.

  Вы шли в бой у Ганновера, с тоской думая, что опять начинается сражение, которое будет длиться весь день. Но вы все еще были хорошими солдатами.
  Половина полка развернулась с карабинами и стала отражать атаку, а другая, поддержанная легионои Кобба, обошла янки сбоку и атаковала сама. Это были классические "молот и наковальня" – вроде тех, которые вам устроили у Аппервиля.
  Полк выстроился, обнажил сабли.
  – Парни! – прокричал майор Уокер, гарцуя на коне перед строем. – Я знаю, все вы устали. Но сейчас от вас зависит, зря все это было, или нет. Вот противник! Преимущество за нами! Покажем всем, чего стоят рубаки из Южной Каролины! К атаке!
  Запели рожки, и вы выхватили сабли.
  – Рота! – заорал капитан Трезервант. – Пальметто!
  – Паль-мет-то-о-о-о-о! – закричали вы во всю глотку, клич подхватил остальной полк, и все вы кинулись на северян.
  Бой был яростным, но коротким – Хэмптон рассчитал все правильно. Янки не могли ни отбить вашу атаку, ни перегруппироваться, ни занять оборону под огнем спешенных стрелков. Когда они окончательно смешались и побежали, вы, сменив сабли на револьверы, погнались следом – и это была настоящая "стрельба по индейкам", как сказал Бо. Вы палили в синие спины, пока не опустели барабаны. Наконец, нью-йоркцы укрылись на окраине Ганновера, а подоспевший полк из Вермонта встретил вас из-за домов дружными залпами. Вы отступили и закрепились на холмах. Но северяне не оставили вас в покое: Килпатрик подтянул артиллерию, и она снова, точь в точь как на Флитвуд-Хилл (это были те же артиллеристы и те же пушки), принялась осыпала вас снарядами. Досталось даже коневодам на дальних склонах.
  После боя все были как с похмелья – вас шатало, потому что, и так усталые до крайности, вы выложились по полной.
  Вы спасли этот огромный дурацкий обоз, который только задерживал вас, но никто не сказал вам "спасибо".

  Вместо этого вам приказали совершить еще один марш. Ночной.

***

  То, что от вас потребовало командование, было уже на грани человеческих возможностей, а отчасти и за гранью.
  Вы плелись по дороге, луна освещала вас, и в её лучах поднятая пыль казалась белесой, как мука. Те, кто не мог идти, спали в седлах, те, чьи лошади начинали шататься, слезали с них и вели их под уздцы. Те же, чьи лошади пали, топали в хвосте, неся на себе сбрую, карабины и седельные сумки.
  Ваша колонна походила на сонм призраков: бледных, грязных, заросших щетиной, в нестираных мундирах, с опухшими лицами, с воспаленными глазами. Тяжелее всего приходилось солдатам в возрасте за тридцать – сержант Лаберт при тебе заснул, свалился с лошади, сел на неё снова, проехал пятьдесят ярдов и снова свалился.
  Но молодым было не слаще. У некоторых солдат в бригаде начался психоз – они слышали звуки горна, выхватывали сабли и бросались отражать невидимые атаки. Другие переставали узнавать товарищей, тупо смотрели на соседа, пытаясь вспомнить, кто это. А были случаи и похуже – ты помнишь, как услышал тихо переговаривавшихся солдат: ты еще удивился, что у них есть силы о чем-то спорить.
  – Я видел его в колонне, – говорил один.
  – Отстань, прошу, отстань, – твердил другой.
  – Да послушай, я видел его. И еще капитана Джонса. И Фрэнка Хэмптона. И Андерса, который остался мне должен. Они все здесь. Мы все уже умерли, пойми.
  – Отстань, – отмахивался его товарищ.

  Офицеры не отдавали честь ни друг другу, ни майору Уокеру, а майор не тратил силы на то, чтобы требовать этого.
  Бо больше не свистел. Он кусал губу, стараясь не заснуть, а когда засыпал, завядший цветок дикой герани, заткнутый за ремешок, качался в такт лошадиным шагам.
  Около полуночи Фарни потерял свой "знаменитый флажок": кто-то услышал ваш разговор после станции Брэнди, и его беззлобно подкалывала вся рота. Когда во время марша флажок выскользнул у него их пальцев, Фарни не заметил этого – он крепко спал. Спэрроу, шедший рядом, стал трясти его за рукав.
  – Проснись... проснись... – твердил он. Потом ему надоело и он, встав на цыпочки (он шел пешим), дал Фарни пощечину.
  – Что... А-а-а-а! Флажок пропал! – заорал спросонья Фарни так, что лошади шарахнулись к обочине.
  – Не ори ты. Дай поспать, – раздался голос сзади. Никто не засмеялся.
  Найдя флажок, Фарни прикрутил древко ремешком к плечу.

  – Надо держаться.... надо держаться... – говорил где-то раз в минуту Крейг. – Надо... держаться... Господи, надо держаться.
  Один только Спэрроу не спал – он яростно курил самокрутки из захваченного в обозе Кентуккийского табака, кашлял, пил воду, грязно ругался вполголоса и снова закуривал. Он ни разу не сел на своего рыжего мерина по кличке Расти.
  – Лучше я сам сдохну, чем останусь без лошади, – говорил он.
  Расти воротил морду от табачного дыма, но продолжал идти за хозяином, а другие лошади, казалось, ему завидовали. Десятки лошадей пали в ту ночь, за день перед этим разбив копыта на каменистых дорогах Пеннсильвании (теперь вы уже пересекли границу Мэриленда) и мощеных улочках её городков.

  Ты подумал тогда, что если бы вам на дороге встретился твой рыжий "приятель" из дивизии Килпатрика или сержант Винтерс, которого ты убил на дороге в декабре прошлого года, когда вез секретное сообщение, им хватило бы парочки надежных ребят, чтобы взять в плен всю вашу роту. Люди просто отдали бы оружие и улеглись тут же, в придорожной канаве. Может быть все, кроме Спэрроу и Нельсона.

***

  Война превратилась в бесконечный кровавый бардак – выматывающий, абсурдный. Марши этих последних дней июня походили на пытку – вам не давали ни выспаться, ни поесть. И даже нормально оправиться вы не могли – из-за того, что вы ели почти одни галеты с беконом, у многих начались запоры. Парадоксальным образом у других были приступы диареи – из-за соленой еды все вермя хотелось пить, и вы пили любую воду, которая попадалась по дороге.

  В полдень первого июля вы, наконец, достигли Карлайля, но он оказался занят противником – гарнизон отказался сдаваться. Стюарт хотел бросить на штурм вашу бригаду, но тут уже Хэмптон взбунтовался. Тогда вам поручили дальше охранять застывший на дороге обоз. Караульных в бригаде назначали по жребию, остальные расседлали лошадей, упали и заснули, не снимая сапог.
  Однако поспать как следует вам не дали: артиллеристы вашей дивизии начали бомбардировку Карлайля – загорелись казармы, склады, огромная городская лесопилка и газовый завод. Ночью гигантское зарево осветило небо, вверх взлетали циклопические языки пламени и снопы искр, а вы пытались все же заснуть, несмотря на канонаду.

  Ты помнишь, как около полуночи вы с Нельсоном проверяли посты.
  Мимо вас проскакал гонец в чине майора (вам это показалось странным), придержал лошадь и крикнул:
  – Где штаб генерала Стюарта?
  Вы вяло козырнули, и Нельсон махнул рукой куда-то в сторону зарева. Вы и подумать не могли, какого рода сообщение вез этот посланец в запечатанном пакете.
  Когда Джеб Стюарт сломал печать и прочитал депешу, наскоро набросанную на листке бумаги, глаза у него полезли на лоб. Оказалось, что пока он тут совершает рейды и захватывает обозы, уже целые сутки к югу, у Геттисберга, вовсю идет решающее генеральное сражение. Депеша, конечно, была составлена в приличных выражениях, но если бы её писал Спэрроу, она звучала бы так: "Генерал Стюарт! Вы, ..., где вместе с вашей .... дивизией?!" И смысл бы не изменился.

  Думаю, ты уже догадываешься, что началось через два часа.
  Правильно. Новый марш.

***

  Стюарту пришлось разделить силы – вирджинские бригады поскакали сразу к Геттисбергу, но обоз бросать он не хотел, и вам пришлось снова сопровождать его по окружной дороге, пытаясь раздобыть продовольствие кроме тех крох, что вам выдавали интенданты, а также, как всегда – лошадей, подковы и седла.
  Но теперь вы оказались в Пеннсильвании.
  Если Мэрилендцы вас просто не любили, то для пеннсильванцев (потомков немецких иммигрантов) вы были исчадиями ада. Хотя этот край не был тронут войной, они хорошо представляли, чем заканчивается такое нашествие. Заранее зная о вашем приближении, они собирали лошадей в табуны, скот в стада и отгоняли их за реку Саскуэханна или прятали в оврагах среди лесов – вы не знали местность, а тратить много времени на прочесывание не могли.
  Тогда солдаты начали слетать с катушек.
  Когда какой-то фермер отказался отдавать вам сбрую, Спэрроу вытащил револьвер и приставил к его голове.
  – Я все равно заберу её, старина. Только попробуй сказать нет. Скажи нет, и семья будет неделю отчищать твои мозги от стены. Да или нет!?
  Фермер принес сбрую, а Спэрроу еще и зашел в дом и забрал у него сигары.
  – Табак у вас дерьмо! – сказал он. – Все здесь надо сжечь и засадить поля вирджинским. И заставить рабов его окучивать. Однажды я вернусь и угощу тебя нормальным табаком. Если ты будешь жив, конечно, – он похлопал хозяина по плечу. – А пока одолжу твой. Лучше, чем ничего.
  Пеннсильванский табак и правда был не чета ни вирджинскому, ни кентуккийскому: у него были здоровенные, мясистые листья, липкие от смолы и темные до черноты. Его нельзя было набить в трубку или свернуть в самокрутку – он отказывался гореть в таком виде. Из него можно было делать только сигары – их здесь называли стоги. Вкус у них был крепкий, резкий и убийственно терпкий, вызывавший с непривычки сильную тошноту.

  Вы продолжали конвоировать обоз первого и второго июля, ваш путь лежал к Хантерстауну – городку, в котором, как в центре паутины, сходилось несколько дорог. Там вы должны были прикрывать остальную дивизию от удара с фланга, а заодно подождать, пока обоз окажется в безопасности.

  И там вас ждал новый бой.

***

  Хантерстаун оказался уже занят противником, но вы об этом не знали. Его удерживала бригада генерала, который сильно позже прославится на весь мир из-за сражения на совсем другой войне, а его фамилия станет именем нарицательным в Америке – как синоним неоправданного, бессмысленного риска.
  И немногие, упоминая его имя, будут вспоминать, что Джордж Армстронг Кастер был одним из лучших кавалерийских командиров Гражданской Войны: агрессивным, отчаянным и невероятно храбрым.
  Кастер обнаружил вас первым и приготовил вам засаду, расставив стрелков за изгородями и в большом здании амбара. Но он не стал ждать, пока ваши разъезды обнаружат её. Во главе всего одной роты он выехал навстречу легиону Кобба, который шел у вас в авангарде.
  Джорджийцы, видя, что врагов мало, кинулись в атаку, в которой, конечно, смяли роту мичиганцев. Под Кастером убили лошадь, и только выстрел адъютанта в тот день спас его от уже занесенной сабли. Но отступая, рота выполнила свою задачу – она заманила ваших товарищей в узкий проход между двумя заборами. Поднявшиеся из-за оград стрелки начали расстреливать джорджийцев, как в тире из скорострельных винтовок новой системы, а батарея Пеннингтона, стоявшая в укрытии, дала по ним убийственный залп картечью в упор. Легион Кобба был обращен в бегство, а вам пришлось выручать ребят из Джорджии.

  Вы спешились и побежали вперед редкой цепью – прямо по спелой пшенице, перелезая через изгороди и огибая домишки.
  Мичиганцы пошли вам навстречу – тоже спешенными. Началась перестрелка, и вы быстро поняли, что у врага преимущество – их магазинные винтовки Спенсера, которые вы раньше в глаза не видели, выпускали втрое больше пуль в минуту, чем ваши "однозарядки". Даже трофейные Шарпсы (у тебя как раз был такой) и Смиты не могли с ними тягаться на равных. Флажок Фарни, который он успел зашить, снова пробило пулями в нескольких местах. Буквально рядом с тобой убило одного бывалого солдата – рядового Ромни: в него попали одна за другой две пули, в грудь и в голову.
  Но позицию вы заняли хорошую, на возвышенности, а упорства вам было не занимать – вы так и не дали мичиганцам выйти с пшеничного поля.
  Вы ждали, что скоро Хэмптон бросит в атаку остальные части бригады, но к врагу подошло подкрепление, и атаку отменили – Хэмптон вас берег, зная, что не здесь будет главная битва. Перестрелка и артиллерийская дуэль продолжались до темноты, пока на поле боя не опустился туман, и стало ничего не видно. Хантерстаун вы так и не взяли.

***

  И опять был ночной "марш призраков", и опять вы валились из седел, и опять глотали пыль дурацкого обоза, пока не подошли наконец, к Геттисбергу. Там ваш полк разделили – человек сто под командованием полковника Блэка (он уже поправился после ранения) отправилась на южный край боевой линии, а вы под командованием Уокера остались вместе с основной частью бригады. В одиннадцать часов вы заняли позицию за хребтом Кресс, у фермы Руммеля – это был маленький бревенчатый домик, рядом с которым высился огромный амбар. Вирджинцы, готовясь к бою, выломали доски из стен и превратили амбар в форт.

  К этому времени сражение при Геттисберге шло уже два дня, начинался третий.
  Первого июля передовые части Ли, вопреки его желанию, начали сражение, думая, что им противостоит пехота. Но это была спешенная кавалерия генерала Бьюффорда, которая прикрывала от них высоты вокруг города. Она втянула их в перестрелку, задержала и потрепала авангард армии, а когда к ней подошла пехота, дала бой по всем правилам и успешно отступила. Ли теперь уже не мог уклониться от сражения, но и высоты занять не успел. В первый день удалось взять сам Геттисберг, но за это время армия Мида подошла к полю боя и расположилась на холмах и кряжах.
  Во второй день Ли яростно атаковал на флангах – Персиковый Сад, Пшеничное Поле и маленький холм Литл-Раунд-Топ стали аренами жестоких атак. Солдаты по обе стороны дрались мужественно, но южане поначалу одерживали верх. С одного фланга Ли удалось оттеснить северян и нанести им тяжелые потери, но Литл-Раунд-Топ так и остался в руках Союза. Второй день остался за южанами, но окружить Мида у Ли не вышло.
  И на третий, роковой день, Ли решил закончить сражение жестокой лобовой атакой, в которую при поддержке всей артиллерии армии должны были пойти дивизии Пикетта, Петтигрю и Тримбла. Это было вынужденное решение, но альтернативные варианты, как тогда казалось, выглядели еще хуже. Командовать атакой должен был генерал Лонгстрит, которого после гибели Джексона "Каменной Стены" Ли ценил больше всех. Сам Лонгстрит выступал против атаки, однако приказу подчинился.
  Вы же подошли к Геттисбергу с севера, и вашей задачей было в решающий момент ударить боевой линии федералов в тыл и обеспечить её полный разгром. Но для этого вам нужно было сначала опрокинуть их кавалерию – она ждала вас там, она хотела поквитаться за Брэнди-Стэйшн. Ждали Кастер и Килпатрик, ждал рыжий капрал, ждал тот парень, что поцарапал тебе брюхо. "Ну, теперь попробуйте пройти через нас," – думали они. Только они пока еще не знали, что Стюарт собрал у Кресс-Ридж почти всю дивизию, а не пару бригад, проводивших пока что разведку боем.

  Атака была назначена на три часа. Четыре часа у вас было, чтобы передохнуть, пока вирджинцы прощупывали позиции противника в пешем порядке. Но спать было нельзя – надо было быть готовыми к бою, ведь противник находился поблизости.
  Да вы и не смогли бы поспать. В полдень Стюарт дал четыре выстрела из орудий – условный сигнал, который сообщал Ли, что кавалерийская дивизия заняла позиции. Но эти выстрелы также сообщили об этом и северянам, и на вас посыпался град снарядов. Даже в лощине за хребтом Кресс они вас накрывали, лошади брыкались и ржали.

  В час пополудни началась общая артподготовка – сотни орудия загрохотали с обеих сторон за холамами к юго-западу. Грохот стоял адский, на его фоне даже взрывы тех снарядов, что летели в вас, уже не звучали так громко. Вам казалось, что там, где это происходит, никто уцелеть не может, и когда вы доберетесь туда, там будут только дымящиеся воронки, срезанные ядрами деревья, разбитые ящики и мертвые тела.

  Было понятно, что сейчас произойдет что-то грандиозное, в чем вам всем предстоит участвовать – мясорубка, в которой решается судьба всей войны, вашей родины, и персонально – каждого из вас.

  Тогда-то у вас и состоялся разговор со Спэрроу. Рядом были все ваши, кроме Фарни: Нельсон, Твиггс, Крейг и Бо.
  Ты сидел, прислонившись спиной к изгороди, к которой была привязана принцесса. В руках ты сжимал часы. Они были покрыты слоем пенсильванской пыли, стекло треснуло. Стрелки отсчитывали минуты – была половина третьего, полчаса до атаки.
  – Сэр, – начал Спэрроу словно нехотя. – Тут такое дело... я попробвал курить стоги... не могу – с души воротит. Такая дрянь! А самое обидное, что пачка хорошего бёрли из обоза у меня еще осталась. Только вот бумага вся вышла. А у вас нет бумаги? Я бы весь табак раздал ребятам, но ни клочка нету. Скоро в атаку. Дайте людям покурить перед... боем, сэр, а? – он не сказал "перед смертью", но все поняли, что он имел в виду именно это.
  И по тому, как уверенно он говорил и как изучающе, пристально смотрел на тебя, ты понял – Спэрроу знает что у тебя в седельной сумке осталась партитура Листа. И остальным он тоже рассказал. Откуда он узнал? Рылся в твоих вещах что ли? Или поболтал с кем-то из твоего прежнего полка?

  Вопрос здесь был не в том, жалко тебе или не жалко отдать и её на солдатские самокрутки, как ты раздал все остальные.

  Вопрос был в том, какой след на тебе оставила война.

***

  После Брэнди-Стейшн, Аппервиля, Ганновера и Хантерстауна до тебя наконец-то стала доходить горькая, неприятная правда.
  Кавалерия издавна ассоциировалась с дворянством, с рыцарством, и казалось бы, в ней и место джентльмену, ведь так?

  Нет, не так.

  В пехоте было место джентльменам – там, где нужны стойкость и доблесть, те самые качества, которые и отличают джентльмена. Там люди шагали плечом к плечу навстречу картечи и пулям, там они обороняли из последних сил свои пропахшие кровью укрепления, там им регулярно приказывали идти на верную смерть, и они выполняли этот приказ, потому что так велела их честь джентльмена. Стоять и умирать либо идти и умирать – для победы нужно было именно это. Но в кавалерии было иначе.
  Как бы ни пыжился Джеб Стюарт, напяливая ботфорты, устраивая парады и балы, изо всех сил изображая принца Руперта, он не мог повернуть время вспять. Вы были не в Европе, а на дворе был не шестнадцатый и не семнадцатый век. Кавалерист-джентльмен теперь не годился для войны.
  Нужен был хищник, зверь. Тот, кто ударит в спину. Тот, кто нападет на спящих, на неготовых. Тот, кто отберет лошадей у фермеров и не постесняется завалиться в комнаты к его дочкам в поисках спрятанной сбруи. Тот, кто не станет брать пленных. Тот, кто пожмет плечами и скажет: "Он неприятный тип, но он отличный офицер, наша дуэль подождет до конца войны." Тот, кто будет колоть саблей лошадь, а не всадника, если так удобней. Тот, кто будет воровать скот. Тот, кто не струсит пойти в атаку, но и не пропустит момент, когда пора сваливать, потому что героически погибать – это для пехоты. Тот, кто не будет устраивать рейды ради рейдов, а будет делать некрасивую работу так, как делал парень-янки, чуть не зарубивший тебя у Станции Брэнди – по-мясницки деловито. И не очень переживать из-за происходящего – потому что у джентльмена на такое никаких нервов не хватит, даже если он сельский парень вроде Фарни, сокрушавшегося о флажке из бабской юбки.
  В сабельные атаки кавалерия в этой войне ходила не от хорошей жизни – они стоили слишком дорого, особенно той стороне, у которой меньше лошадей и людей. И еще сабельные атаки, в которых побеждает тот, у кого яйца больше, хороши, когда у противника яйца заведомо меньше. А когда оказывается, что примерно одинаковые – нет, спасибо, такое джентльменство вы потянуть не могли. А нужно было, как Уэйд Хэмптон зимой шестьдесят второго – разузнать, где слабое место, напасть, застать в расплох и свалить. Вот это было хорошей войной.
  Хороший кавалерист на той войне должен был быть не рыцарем, а наполовину бандитом, а иногда лучше бы, чтоб не наполовину.

  Янки тоже были джентльменами на свой искаженный, неправильный манер – они знали, что такое благородство. Но переход в это новое, "неджентльменское" состояние дался им проще. Конечно, играли роль и чисто материальные факторы – накопленный опыт, централизованное снабжение лошадьми, новые магазинные карабины, лучшая кормежка, лучшая форма и лучшая амуниция. И все же воюют не седла с портупеями – воюют люди. Их люди почуяли какая это будет драка, почуяли вашу кровь, впервые всерьез пролитую у Брэнди-Стейшн, и начали меняться... а потом начали и побеждать.
  Всё, чем выставлял службу в кавалерии Стюарт, было обманом, который он не хотел, да и не мог признать. Килпатрик или Кастер выбрали не врать своим подчиненным и не прикидываться рыцарями. И потому их люди шли в бой за храбрыми, но нелюбимыми, подчас ненавидимыми генералами и полковниками ничуть не хуже, чем вы за вашими аристократами до мозга костей. А иногда и лучше.
  Хэмптон умел сочетать то и другое: он учтиво общался с фермерами с неповторимым южным шармом, который делал ему честь, но лошадей у них все равно забирал. Только Хэмптон был глыбой, человеком выдающимся, и даже ему эта двойная игра давалась нелегко.

  Тогда-то ты и понял, почему из кадетов Цитадели вы с Майклом и Алленом освоились в кавалерии, а Том Паттерсон не смог. Том был постарше и поумнее вас, а может быть, просто по-человечески лучше, добрее и достойнее. Он сразу, еще в шестьдесят втором почуял, что джентльменству тут конец, что либо война – либо джентльментсво, но заплатить эту цену не смог. Оставаясь рядовым, он мог кое-как тянуть лямку, ничего не добившись, но никого и не подведя.
  Но ты стал офицером, как и хотел. Ты не мог играть в эту игру как получится. Тебе надо было соответствовать.

  Изменило ли тебя это понимание сразу?
  Наверное, нет.
  Но дороги назад не было, и такая служба поневоле начала оставлять на тебе следы. Посерьезнее, чем шрам от пули, который ты заработал прошлой зимой – следы на твоей душе.

***

  Одиночный снаряд упал перелетом, разметав комья земли и дерн.
  Спэрроу глянул в его сторону, снял кепи и вытер пот со лба – солнце жарило уже вовсю. А потом он снова посмотрел на тебя.
  – Так что насчет бумаги, сэр? – спросил он и облизнул губы.